World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

  МСВС : МСВС/Р : Троцкизм

Дэвид Норт

Наследие, которое мы защищаем:
Введение в историю Четвертого Интернационала


Версия для распечатки

Глава 13. Происхождение паблоизма

17 марта 2001 г.

1948 год проходил под знаком больших перемен в политическом и экономическом облике Восточной Европы, которые требовали пересмотра того анализа, который был сделан Четвертым Интернационалом на Втором Конгрессе в апреле этого года.

В ответ на политику "холодной войны", проводимую американским империализмом в виде плана Маршалла, советская бюрократия была вынуждена провести в жизнь радикальную антикапиталистическую политику в "буферных странах". В Болгарии, Чехословакии и Польше национализация основных отраслей промышленности, банковской системы, связи и транспорта была завершена либо полностью, либо почти полностью. В Румынии огосударствление средств производства уже началось.

Четвертый Интернационал должен был учесть эти события при определении классовой природы государств, социальная и экономическая структура которых была продуктом исключительных и своеобразных условий, возникших после окончания Второй Мировой войны.

На основе соглашений между Сталиным и англо-американским империализмом, подписанных в Тегеране, Ялте и Потсдаме, советская гегемония в Восточной Европе признавалась в обмен на помощь Кремля в удушении революционного движения пролетариата во Франции, Италии и Германии и в подавлении вооруженной борьбы рабочих и крестьян в Греции.

В Восточной Европе ликвидация частной собственности на средства производства и капиталистического государственного аппарата не были проведены немедленно, несмотря на присутствие советских оккупационных сил. Напротив, до конца 1947 года действия Кремля указывали на отсутствие какой-либо долгосрочной перспективы разрушения капитализма в "буферных" странах. В экономической политике советская бюрократия более заботилась об использовании материальных ресурсов "буферных" государств, нежели о национализации их производительных сил. Национальная буржуазия не была экспроприирована, а национализация ограничивалась теми достижениями рабочих, которые были завоеваны ими в конце войны.

В качестве реакции на военную и экономическую угрозу в связи с планом Маршалла советская бюрократия начала предпринимать действия, направленные против восточно-европейской буржуазии. Значение этих событий, равно как и событий в Югославии, было рассмотрено на Седьмом пленуме Интернационального Исполнительного комитета Четвертого Интернационала, который был проведен в апреле 1949 года. Перечисляя главные черты нового курса в политике советской бюрократии: национализацию тяжелой промышленности, введение экономического планирования и санкций против наиболее зажиточных слоев крестьянства - ИИК отметил "апатию и часто пассивную враждебность пролетариата по отношению к попыткам установления бюрократического "планирования"" и объяснил, что эта форма ""планирования" сохраняет свой смешанный характер и все еще принципиально отличается по структуре от советского планирования, которое, в свою очередь, само является бюрократическим искажением действительного социалистического планирования" (1).

Анализируя противоречивый характер действий Кремля в Восточной Европе, ИИК утверждал:

"Такие вариации в политике бюрократии вызваны не одними лишь изменениями в объективной ситуации. Бюрократический эмпиризм скрывает под маской сиюминутного беспокойства отсутствие исторической перспективы и неспособность принять принципиальную ориентацию. Этот поворот отражает конкретное соотношение сил между бюрократией, буржуазией и пролетариатом. Так как в первую очередь он был направлен на удушение всякой возможности пролетарской революции, он был проведен для заключения временного компромисса с буржуазией; так как его привилегии исторически не совместимы с сохранением капиталистического режима, то ему пришлось принять вид постепенной и бюрократической "ликвидации" капиталистических сил в буферной зоне" (2).

Пытаясь более точно определить социальный характер восточно-европейских стран, ИИК заявил: "Можно сделать вывод, что буферные страны - помимо Финляндии и советской оккупационной зоны Германии и Австрии - составляют сегодня уникальный вид смешанного переходного общества, находящегося в процессе трансформации и обладающего столь размытыми и лишенными четкости чертами, что чрезвычайно трудно определить его принципиальную природу в краткой формуле" (3).

ИИК продолжал:

"Судьба буферных стран еще не решена, и не только в историческом смысле, как в случае СССР, но и в более непосредственном смысле. Сумма всех текущих мировых политических событий: план Маршалла, относительная "реконструкция" Западной Германии, перевооружение Америки, экономические перспективы американского империализма и советский пятилетний план, развитие пролетарских сражений и борьбы колониальных народов, - все эти факторы в ближайшие месяцы решат судьбу буферных стран" (4).

Суммируя выводы, к которым пришел Четвертый Интернационал, ИИК заявил: "Весь этот анализ приводит к заключению, что буферная зона, кроме Финляндии и оккупированной русскими войсками зоны в Австрии и Германии, стоит на пути структурной ассимиляции с СССР, но эта ассимиляция еще не завершилась" (5).

В отношении Югославии ИИК отметил важные различия, которые существуют между происхождением этого государства и его экономической политикой.

"Югославия из всех буферных стран была единственной, где ликвидация основной части имущих классов, а также разрушение буржуазного государственного аппарата, произошли посредством действия масс, то есть партизанских военных действий, которые в этой стране приняли характер подлинной гражданской войны. Из этого принципиального отличия Югославии от других буферных стран вытекают особые отличия в ряде черт: КП имеет реальную базу в массах; массы имеют принципиально другое отношение к новому государству; КП Югославии имеет другие отношения с советской бюрократией; существует возможность реальной дифференциации в рабочем движении после кризиса Тито, несмотря на несомненное существование полицейского режима в этой стране. Несмотря на то, что даже в сумме эти факторы не уничтожают структурных препятствий к осуществлению настоящего планирования, и по этой причине югославская экономика все еще остается качественно отличной от русской экономики, в политическом и социальном плане они, несомненно, приближают эту страну к советской структуре. Защиту Югославии от клеветнических кампаний, экономической блокады и пр. со стороны советской бюрократии нужно рассматривать в рамках нашей оценки рабочего движения в этой стране, происхождения ее государства и тех революционных возможностей, которые открылись вследствие как характера рабочего движения, так и происхождения этого государства, что важнее соображений чисто экономического характера" (6).

Анализ ИИК был завершен решающим пунктом, который вскоре был подвергнут критике в Четвертом Интернационале. Однако тогда, в апреле 1949 года, столкнувшись с объективным значением событий в Восточной Европе, ИИК предупреждал:

"а. Оценку сталинизма нельзя проводить на основе локализованных результатов его политики, она должна исходить из целостности его действий в мировом масштабе. Когда мы рассматриваем состояние упадка, который переживает капитализм даже сегодня, спустя четыре года после войны, и когда мы рассматриваем конкретную ситуацию 1943-45 гг., не может быть сомнения, что сталинизм в мировом масштабе выступил как решающий фактор в предотвращении быстрого и одновременного краха капиталистического порядка в Европе и Азии. В этом смысле "успехи", достигнутые бюрократией в буферной зоне, являются не более как ценой, которую заплатил империализм за услуги, оказанные ему на мировой арене, - цена, которая все более ставится под вопрос на следующей стадии.

б. С мировой точки зрения, реформы, осуществленные советской бюрократией в плане ассимиляции буферной зоны с СССР, имеют несравненно меньший вес для мирового баланса, нежели удары, нанесенные советской бюрократией, особенно действиями в буферной зоне, по сознанию мирового пролетариата, который она деморализует, дезориентирует и парализует всей своей политикой и таким путем делает его до некоторой степени подверженным влиянию империалистической кампании подготовки к войне. Даже с точки зрения самого СССР, поражение и деморализация мирового пролетариата, вызванные сталинизмом, представляют собой несравненно большую опасность, чем консолидация буферной зоны" (7).

Четвертый Интернационал еще не выработал к тому времени полного определения характера государств в Восточной Европе. Использование таких терминов, как "смешанный", "переходный" и "на пути к структурной ассимиляции" выразили пробный, гипотетический, неполный и неадекватный характер анализа. Было решено поэтому начать более широкую дискуссию по вопросу о классовой природе "буферных стран".

Сегодняшние импрессионисты и эклектики, подобные Банде, которые либо забыли, чему они научились в борьбе против паблоизма, либо, возможно, так и не восприняли серьезно теоретические уроки той борьбы, пытаются высмеивать осторожность, с которой Четвертый Интернационал подходил к этим новым социальным явлениям. Они не могут понять, почему Четвертый Интернационал не признал немедленно существования рабочих государств в Восточной Европе сразу же после осуществления там огосударствления средств производства. Действуя как эмпирики, они совершенно не воспринимают более тонкое политическое, теоретическое и в конечном итоге практическое значение определения "буферных стран" как рабочих государств.

Но в 1949 году уроки борьбы против Шахтмана и Бернама еще были свежи в памяти всех главных лидеров Четвертого Интернационала. Они еще помнили предупреждение Троцкого: "Каждое социологическое определение в основе своей является историческим прогнозом". То, что может начаться просто как некий абстрактный спор о терминологии, может в какой-то момент, под давлением классовых сил, стать отправным пунктом для коренной ревизии всей исторической перспективы троцкистского движения, и это то, что в конечном итоге произошло.

В дискуссии о природе государств Восточной Европы Четвертый Интернационал столкнулся с вопросом об исторической роли сталинизма. В результате военной интервенции советской бюрократии была отменена капиталистическая собственность на средства производства и установлена государственная монополия внешней торговли. Таким образом, встает вопрос: являются ли эти меры ликвидацией капиталистических государств в Восточной Европе и созданием диктатуры пролетариата, хотя и деформированной? Для тех, кто изучал этот вопрос, существовал бесценный образец в работах Троцкого 1939-40 годов: его анализ ликвидации капиталистических отношений в Белоруссии и восточной Польше в результате военной интервенции Красной Армии после пакта Сталина-Гитлера в августе 1939 года.

Но существовали не только сходства, но и важные различия. Троцкий говорил об экспроприации крупных землевладельцев и огосударствлении средств производства "в областях, которые должны войти в состав СССР" (8).

Напротив, государства Восточной Европы еще не были "структурно ассимилированы" с Советским Союзом. (В действительности национальные границы государств Восточной Европы даже не были нарушены). Более того, Троцкий отмечал, что на территориях, оккупированных Советским Союзом, бюрократия была вынуждена дать "толчок" революционной экспроприации, проводимой массами. Он заявил, что без независимой деятельности масс "невозможно установить новый режим" (9).

Но, за исключением Югославии, ликвидация капиталистической собственности нигде не сопровождалась сколько-нибудь значительным проявлением независимой деятельности пролетариата. И даже в Югославии отсутствие форм рабочей власти подлинно советского типа, бюрократическая организация руководства Тито и в целом националистический характер политики, проводимой Компартией Югославии, подняли теоретические вопросы, связанные с наиболее принципиальными вопросами исторической перспективы.

Подчеркнуть проблему правильного определения было основным программным вопросом: посредством какого процесса реализуется диктатура пролетариата и переход к социализму? Именно по этому пункту отношение между социологическим определением и историческим прогнозом проявилось наиболее ясно. Рассматриваемый в контексте борьбы Четвертого Интернационала за разрешение кризиса революционного руководства в рабочем классе вопрос "верного" социологического определения был целиком вторичным по отношению к опасным ревизиям перспективы и программы, которые контрабандой проникали в движение в ходе обсуждения социальной природы "буферных" государств. В итоге стало ясно, что те, кто подобно Пабло и Кохрану (при поддержке Хансена), центральную роль отводили определению конкретных эмпирических критериев, на которых могло быть основано адекватное качественное определение рабочего государства, действовали (независимо от того, понимали они это сами или нет) со злым умыслом.

В 1939-40 годах Троцкий, возражая против требования определить советскую бюрократию как класс, стремился установить, носили ли расхождения с меньшинством Бернама-Шахтмана чисто терминологический характер или нет. "Какие новые политические выводы проистекают для нас из этих определений?" - спрашивал он.

Опираясь на тот факт, что Четвертый Интернационал стоял за свержение бюрократии, и при условии, что меньшинство признавало связь этой революции в СССР с защитой существующих отношений национализированной собственности, то в том случае, если меньшинство хотело бы называть такую революцию социальной, а не политической, то расхождения с большинством носили бы чисто терминологический характер. По этому поводу Троцкий писал: "Если бы мы сделали им эти терминологические уступки, мы поставили бы наших критиков в крайне затруднительное положение, так как они сами бы не знали, что им делать со своей чисто словесной победой" (10).

Конечно, спор в 1939-40 годах касался не только терминологии. Дав определение бюрократии как класса, меньшинство перешло к осуждению безусловной защиты СССР от империализма. В 1949 году расхождения по части терминологии не смогли столь быстро раскрыть различия программного характера. Сначала казалось, что соглашение относительно определения "буферных" государств и Югославии разрешило теоретический спор. Однако более глубокий смысл этой дискуссии позднее раскрылся в форме перспективы, означавшей фактическую ликвидацию троцкистского движения.

Действительной основой крупных теоретических споров является конфликт классовых сил. "Формы проявления", рожденные послевоенным устройством, казалось, показывали, что сталинизм был более могущественным, чем когда бы то ни было, и что советская бюрократия была способна сыграть прогрессивную историческую роль, несмотря на все свои прошлые преступления. Троцкий предупреждал, что резкие изменения в политической конъюнктуре часто способствуют скачку к мелкобуржуазному образу мыслей в рядах революционного движения. В таком некритическом приспособлении к внешнему проявлению политической реальности находит наиболее опасное выражение давление враждебных классовых сил.

Развитие дискуссии в период между 1949-1951 годами отразило углубление политического кризиса в Четвертом Интернационале, особенно в Социалистической Рабочей партии.

Политические разногласия, которые возникали в руководстве СРП, непосредственно отражали коренные изменения в классовых отношениях в Соединенных Штатах, появившиеся вследствие заключения классового компромисса в стиле "Нового курса" Рузвельта и проведения политики классового сотрудничества, экономически основанных на теории дефицитного бюджета Кейнса. Эволюция этого взаимосвязанного процесса политического и экономического кризиса в Четвертом Интернационале и СРП должна быть тщательно исследована.

В первых рядах тех, кто настаивал, чтобы Четвертый Интернационал признал существование рабочих государств в Восточной Европе, был Берт Кохран (Е.З. Франк), который представил в марте 1949 года меморандум, в котором говорилось о том, что огосударствление производительных сил в "буферных" странах привело к возникновению экономических и политических режимов, "приблизительно похожих на режим СССР" (11).

На заседании Политического комитета СРП, проходившем 12 июля 1949 года, Моррис Штейн начал дискуссию по поводу цитированной выше резолюции, представленной на Седьмом пленуме. Его доклад состоял в основном в резюмировании этого документа. В ходе заседания Кохран вел спор, исходя из положений своего меморандума. Дискуссия возобновилась 2 августа 1949 года, и во время ее проведения Штейн подробно рассмотрел разногласия, существовавшие в Четвертом Интернационале и СРП:

"В своем докладе, посвященном резолюции по странам Восточной Европы на последнем заседании, мне не удалось коснуться позиции британской РКП (RCP). Я коротко скажу о ней теперь. Я не прочел их последние документы, но это не слишком важно, так как их позиция определилась уже шесть месяцев назад. Уже тогда они заявили, что буферные страны являются рабочими государствами. Фактически такую же позицию они занимают сегодня в отношении Китая. Они исходят из представления о том, что сталинизм в отношении власти равен рабочему государству. Когда они впервые заняли позицию, согласно которой буферные страны являются рабочими государствами, в этих странах еще не была проведена широкая национализация. В некотором смысле, их метод мышления похож на метод шахтманистов, даже если они и приходят к противоположным выводам.

По мнению шахтманистов, сталинистское управление государством равносильно бюрократическому коллективизму, другими словами, как только сталинисты приходят к власти, рождается новый класс. По мнению РКП, сталинистский контроль над государственной властью также приводит к автоматической социальной перемене, но они называют эту перемену рабочим государством. Это удобный метод, который избавляет тех, кто его использует, от всякой ответственности за анализ конкретных жизненных процессов.

С этой точки зрения стоит заметить, что единственный серьезный анализ эволюции "буферных" стран был сделан течением большинства в Интернационале. Пытаясь упростить проблему "буферных" стран, РКП, напротив, усугубляет эту проблему и ставит под вопрос все идеологические позиции троцкизма.

Если сталинизм у власти означает рабочее государство, тогда какова роль Четвертого Интернационала? Что происходит с марксистской теорией государства?

В РКП возникло несколько течений, которые питаются именно этими противоречиями в своей позиции, касающейся стран Восточной Европы. Один из ее ведущих членов, к примеру, сделал заключение, что, если сталинизм является такой революционной силой, мы можем также вступить в КП. Другие ставят под вопрос существование Четвертого Интернационала, заявляя, что он был сформирован преждевременно.

Теперь позвольте рассмотреть некоторые из доводов, выдвинутых в нашей последней дискуссии. Я был изумлен подходом Кохрана к вопросу. Я был изумлен тем, как он отметает прочь то, что я считаю принципиальными вопросами. Например, он соглашается, что сельское хозяйство в "буферных" странах остается в частных руках, ведется частным образом. Но это, говорит он нам, не слишком важно. Он не пытается проанализировать, почему это не важно. Он просто это отбрасывает.

Резолюция ИИК ставит вопрос о национальных границах и их реакционной роли. Она доказывает, что невозможно осуществлять планирование в пределах малых национальных государств. Но он и это опускает. Почему?" (12).

Кохран защищал свою позицию, настаивая, что решающим в определении характера европейских государств является не их историческое происхождение и не вопрос об отсутствии там массового революционного движения рабочего класса, но тот факт, что в промышленности была установлена государственная форма собственности. Он настаивал на том, что "социологическое сходство" между Восточной Европой и СССР так велико, что перевешивает различия в их историческом происхождении.

Кохран затем обратился к вопросу, который, как он считал, подчеркивал важность дискуссии:

"За всеми этими доводами [против существования рабочих государств в Восточной Европе] таится страх, что, признавая социологическое сходство СССР с государствами, подобными Чехословакии или Югославии, мы наделяем сталинизм прогрессивной миссией, а если сталинизм имеет прогрессивную миссию, то не призывает ли это к пересмотру роли Четвертого Интернационала.

Если вы подумаете над этим, то поймете, что проблема относится к совершенно другой области, чем та дискуссия, которой мы заняты этим вечером. Я бы сказал следующее. Если бы мы думали, что сталинизм может выполнить в мире, в Америке, в Западной Европе то, что он совершил в Чехословакии и Польше, назовите это как хотите: капитализм, неокапитализм, межкапитализм - примените любое определение, какое пожелаете, если бы сталинизм своими методами мог сделать в Америке то, что сделал в Чехословакии, то тогда, я считаю, из этого следовало бы, что сталинизм является новой волной будущего, которая возвещает новое общество" (13).

Кохран попал в самую точку: дискуссия действительно была не о различиях в социологических определениях, но касалась исторического прогноза и задач Четвертого Интернационала. Кохран поспешил подтвердить, что, по его мнению, сталинизм не мог бы достичь в Соединенных Штатах и Западной Европе то, что ему удалось сделать в "буферных" странах; и "поэтому сталинизм исторически потерпел банкротство. Наш принципиальный анализ сталинизма сохраняет свою силу" (14).

Позиция Кохрана была сразу же поставлена под сомнение Кларком, которому суждено было стать самым активным сторонником ревизионистского взгляда Пабло в СРП. Политическое развитие Кларка иллюстрирует влияние объективных классовых сил на участников революционного движения, которое часто служит причиной изменения "индивидуальных" позиций, подчас внезапного и неожиданного. Предупреждая, что взгляды Кохрана приведут к выводу о том, что сталинизм играет положительную роль, Кларк предложил СРП соблюдать осторожность при поиске некоторой подходящей формулы для определения характера этих государств, особенно ввиду мирового кризиса и борьбы, существующей в других частях мира" (15).

Затем в дискуссию вступил Кэннон:

"Я не думаю, что можно изменить классовый характер государства манипулированием в верхах. Это может сделать только революция, за которой последуют коренные изменения в отношениях собственности. Вот что я понимаю под изменением классового характера государства. Именно это произошло в Советском Союзе. Рабочие вначале взяли власть и начали видоизменять отношения собственности...

Я не думаю, что в буферных странах произошла социальная революция, и я не считаю, что сталинизм провел там революцию. Мое мнение о ситуации таково, что к концу войны обозначилось мощное революционное движение в связи с победами Красной Армии, и что инстинктивным движением масс было опрокинуть, смести капитализм, взять власть в руки рабочих и немедленно объединиться с Советским Союзом или основать федерацию Балканских государств и создать достаточную арену для социалистического планирования.

Я вовсе не считаю роль сталинизма революционной. Он дал толчок революции в том смысле, что победы Красной Армии стимулировали революционное движение. Но фактическая роль сталинизма заключалась в удушении этой революции, подавлении массового движения рабочих и стабилизации капиталистического государства и капиталистических отношений собственности...

Если вы однажды начали играть с идеей, что классовый характер государства можно изменить манипуляциями на верхах, вы открыли дверь разного рода ревизиям основной теории. Я полагаю, что буферные страны не только могут вернуться на капиталистическую орбиту, но что они сделают это, если ситуацию не изменит революционное движение в Европе.

Я рассматриваю эти государства в качестве заложников между двумя силами - западным капитализмом и Советским Союзом. Достаточно ясно, что "холодная война" может стать исходным пунктом для ослабления сталинистского контроля над государственным аппаратом в этих странах и постепенного просачивания настоящих капиталистических элементов. Прав ли я в утверждении о возможности такого развития или нет, это не меняет ситуации. Если вы признаете, что это возможно, тогда вы должны встать на позицию, что классовый характер государства можно изменить без революции и контрреволюции. Именно с этой идеей, возведенной в крайность, играют некоторые люди; с идеей, что, предположим, Англия, постепенно национализируя шахты, банки, сталелитейную и другие отрасли промышленности, придет таким образом к социализму без всякой революции. Мы всегда считали такую идею реформистской.

Одно абсолютно ясно: настоящее положение не может сохраняться долго. То, что это переходный период, все согласны... А пока вам придется признать эти государства переходными образованиями, в которых произошла не социальная революция, а скорее насильственно прерванная революция, и давайте на этом сегодня остановимся. Еще слишком рано давать окончательные характеристики.

Я согласен с точкой зрения Кларка о том, что в Советском Союзе национализация плюс монополия внешней торговли не являются критерием рабочего государства. Это то, что осталось от рабочего государства, созданного русской революцией. Это останки русской революции. Вот почему советское государство называют "переродившимся".

Существует огромная разница между тем случаем, когда государство национализирует отношения собственности в результате пролетарской революции и тем положением, когда наблюдаются некоторые прогрессивные сдвиги к национализации, осуществляемые сталинистами или же английскими реформистами" (16).

В своем резюме дискуссии Штейн заявил: "Я не уяснил еще для себя, в чем здесь состоит действительная природа различий" (17).

Но становилось ясно, что в Четвертом Интернационале существуют разногласия принципиального характера. В сентябре 1949 года Пабло написал статью, в которой, защищая определение Югославии как "рабочего государства, деформированного от рождения", он представил зачаточные моменты совершенно новой перспективы:

"Социализм как идеологическое и политическое движение пролетариата и как социальная система является по природе интернациональным и неделимым. Эта идея лежит в основе нашего движения, и она единственная, на которой может быть развито сознание массового движения, способного обеспечить социалистическое развитие человечества.

Но, помня об этом, мы тем не менее считаем верным, что за целый исторический период перехода от капитализма к социализму, период, который может продолжаться столетиями, мы столкнемся с более мучительным и сложным развитием революции, чем могли предвидеть наши учителя, и с рабочими государствами, которые не являются нормальными, но по необходимости сильно деформированы" (18, курсив автора).

В разгар фракционной борьбы в 1953 году Кэннон утверждал, что он никогда не признавал концепцию Пабло о столетиях существования деформированных рабочих государств. Это заявление подтверждается публичной речью под названием "Пути двадцатого века", которую Кэннон произнес 4 ноября 1949 года по поводу тридцать второй годовщины Русской революции. Невозможно после изучения этой речи не сделать вывод, что она была прямым ответом на перспективу, выдвинутую Пабло в его сентябрьском документе.

Кэннон сделал обзор истории ревизионистских нападок на революционную перспективу марксизма, который утверждает историческое банкротство капитализма и революционную роль международного рабочего класса. Кэннон напомнил, что в конце XIX века, в период процветания экономики, "идеологи торжествующего капитализма праздновали знаменательный день опровержения марксистского пророчества" (19).

Он объяснил, как эти концепции, которые образовали идеологическую основу реформизма в рабочем движении, пошатнулись в связи с началом Первой Мировой войны и русской революции, ставшей величайшим подтверждением марксизма. Затем Кэннон проследил материальное и идеологическое происхождение сталинизма и его теории "социализма в отдельно взятой стране", которая "означала отказ от перспективы международной революции; признание и ожидание постоянного существования капитализма на пяти из шести частей мира и готовность советской бюрократии приспособиться к нему и сосуществовать с ним" (20).

Эта концепция была не менее фальшивой, настаивал Кэннон, чем прежний ревизионизм Бернштейна. Она была поколеблена взрывами революционной борьбы и экономическими кризисами конца 20-х и 30-х годов. Но революционные возможности 30-х были преданы, что привело к серии катастрофических поражений.

"Ужасный опыт сталинизма и фашизма, Второй Мировой войны и всего, что к ним привело и что за этим последовало, изменили многое, привели к разочарованию во многих ожиданиях и подняли новые проблемы для теоретического исследования. Еще раз новые явления, непредвиденные людьми, которые замечают только то, что лежит у них перед глазами, и всегда воображают, что это продлится вечно, произвели урожай искусственных впечатлений, замаскированных под разработанные теории" (21).

Кэннон с презрением упомянул тех, кто провозгласил фашизм волной будущего.

"Из темных омутов собственных страхов и ужасов эти паникеры выудили так называемую теорию "ретрогрессионизма". Они объявили, что исторический процесс определенно движется вспять к варварству, а не вперед к социализму. Но этот безнадежный пессимизм был также бесплоден, как и радостный оптимизм той части капиталистов, которая выразила явное одобрение по отношению к роли и перспективам фашизма...

Гитлер и Муссолини, со своими похвальбами и претензиями, а также со своим мрачным концом, выступают в истории как показательные символы всех фашистских диктаторов, которые еще могут на короткое время появиться в той или иной стране. Гитлер, находясь на вершине своего безумия, хвастался, что его нацистский режим продлится тысячу лет. Но ему удалось продержаться только двенадцать лет, а затем разделить позорный крах своего режима. Муссолини, с важным видом вступив на римский балкон, оставил у многих людей впечатление недоступного сверхчеловека. Но его режим развалился "как гнилое яблоко" после всего лишь двадцати лет существования. И сам Муссолини закончил тем, что оказался подвешенным за пятки на публичной площади, подобно заколотому поросенку в лавке мясника. Была какая-то поэтическая справедливость, а также пророчество в этом бесславном конце двух фашистских сверхчеловеков" (22).

Затем Кэннон обратился к рассмотрению роли советской бюрократии.

"Судьба сталинистских преступников будет не более славной. Историческая миссия завоевания мира, приписанная сталинизму напуганными филистерами и профессиональными пессимистами, не менее химерична, чем роль, ранее приписываемая фашизму. В момент, казалось бы, величайшего триумфа своей экспансии сталинизм был охвачен смертельным кризисом. Бунт Югославии, который, подобно вирусу, уже распространяется на территории сталинистского господства в Восточной Европе, а завтра распространится на Китай, является смертным приговором истории по поводу прав сталинизма на расширение своего влияния и его претензий на существование, - ясно представляя его в виде не более как ужасной интермедии в прогрессивном развитии человечества.

Человечество движется вперед к социализму и свободе, а не назад к варварству и рабству. Ни фашизм, ни сталинизм не имеют исторического права вставать на этом пути... Сталинизм является злокачественным наростом на рабочем движении, продуктом чрезмерного отставания и задержки пролетарской революции после того, как условия для нее перезрели. Ни фашизм, ни сталинизм не представляют собой "волну будущего". Оба эти режима - реакционные и переходные явления. Ни фашизм, ни сталинизм не представляют главную линию исторического развития. Напротив, это отклонения от нее, которые должны быть и будут поглощены следующей приливной волной колониальных восстаний и пролетарских революций" (23).

В качестве ответа на заявление Банды, согласно которому Четвертый Интернационал "не сумел оценить" не только события в Восточной Европе и Югославии, но и во Вьетнаме и Китае, позвольте нам процитировать заключительные разделы этой замечательной речи Кэннона:

"Беспрецедентные восстания колониальных масс, вызванные войной, вскрыли поразительную слабость западных империалистических держав и их неспособность далее сохранять и поддерживать свое колониальное господство. Судьба западного империализма ясно написана на пылающих небесах Востока. У отжившего капитализма нет более нигде безопасного будущего.

Рабочие Европы получили второй шанс совершить революцию сразу после окончания войны, и в основном они были готовы к ней. Они снова упустили эту возможность лишь потому, что у них все еще недоставало по-настоящему влиятельной революционной партии, способной организовать и вести борьбу. Из этого следует сделать вывод, что нужно не списывать со счетов революцию, а необходимо создать революционную партию для ее организации и проведения. Вот для чего мы собрались здесь.

Перспектива ближайших лет, как мы видели это в ходе событий, происходивших в продолжение последнего полувека, это перспектива продолжающего кризиса и растущей слабости обанкротившегося капитализма; новых колониальных восстаний еще в большем масштабе; растущего числа забастовок и классовых битв в главных капиталистических странах. В ходе этих сражений рабочие извлекут самые необходимые уроки из собственного опыта. Они сведут счеты с вероломным сталинизмом и социал-демократией и изгонят их из рядов рабочего движения. Они выкуют революционные партии, достойные целого века крови и железа. И эти партии организуют свою борьбу и направят ее к революционной цели...

Это важнейшая задача, которую история ставит перед двадцатым веком, и она будет выполнена. Работа уже идет, и цель видна. Первая половина двадцатого века увидела начало необходимого социального изменения мира. Вторая половина двадцатого века увидит его доведенным до победного завершения. Социализм завоюет мир, изменит мир и сделает его безопасным для мира и свободы" (24).

Примечания:

1. National Educational Department Socialist Workers Party, Education for Socialists: Class, Party and State and the Eastern European Revolution, November 1969, p. 12.
2. Ibid.
3. Ibid., pp. 12-13.
4. Ibid., pp. 13-14.
5. Ibid., p. 14.
6. Ibid., p. 15.
7. Ibid., p. 16.
8. Л. Троцкий, "СССР в войне" // Бюллетень оппозиции, # 79-80, август-сентябрь-октябрь 1939, стр. 8.
9. Там же.
10. Л. Троцкий, "СССР в войне" // Бюллетень оппозиции, # 79-80, август-сентябрь-октябрь 1939, стр. 2.
11. SWP Internal Bulletin, vol. 11, no. 5, October 1949, p. 12.
12. Ibid., p. 19.
13. Ibid., p. 23.
14. Ibid.
15. Ibid., p. 25.
16. Ibid., pp. 25-27.
17. Ibid., p. 30.
18. SWP International Information Bulletin, December 1949, p. 3.
19. James P. Cannon, Speeches for Socialism(New York: Pathfinder Press, 1971), pp. 365-66.
20. Ibid., p. 372.
21. Ibid., pp. 373-74.
22. Ibid., pp. 374-75.
23. Ibid., pp. 375-76.
24. Ibid., pp. 377-80.

Смотри также:
Д. Норт. Наследие, которое мы защищаем - Введение в историю Четвертого Интернационала

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site