World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

  МСВС : МСВС/Р : Троцкизм

Дэвид Норт

Наследие, которое мы защищаем:
Введение в историю Четвертого Интернационала


Версия для распечатки

Глава 22. Секретная речь Хрущева на XX съезде КПСС

15 декабря 2001 г.

Политический кризис в Социалистической Рабочей партии приобрел чрезвычайно опасные размеры к 1956 году. Почти целое десятилетие постоянно усугубляющейся изоляции не могло не оказать существенного влияния на партийные кадры.

Однако вскоре международное рабочее движение было потрясено двумя событиями, которые поколебали казавшееся неуязвимым величественное здание сталинизма. Этими событиями были «секретная речь», произнесенная Никитой Хрущевым перед делегатами Двадцатого съезда Коммунистической партии в феврале 1956 года и разразившаяся восемью месяцами позже политическая революция в Венгрии.

Ни одно объяснение последовательности событий, приведших к решению СРП искать воссоединения с паблоистами, не было бы связным, а тем более полным, без исследования влияния кризиса сталинизма на троцкистское движение. Но Банда полностью игнорирует события 1956 года, лишь косвенно упомянув о Венгерской революции, как обычно сделав бесчестное и циничное замечание: «После того, как Кэннон создал себе пространство для свободы маневров в отношениях с рабочей бюрократией и отделался от надоевших ему кохранистов, он готов был теперь обделывать делишки с Пабло на основе общей позиции по вопросу о Венгерской революции и затуманивания программы политической революции в СССР».

Позвольте нам рассмотреть заявление о существовании «общей позиции», занятой Кэнноном и паблоистами в отношении событий 1956 года. СРП позднее будет защищать свой поворот к воссоединению, заявляя без каких-либо доказательств, что реакция паблоистов на речь Хрущева и Венгерскую революцию указывала на резкий разрыв с их ревизионистской позицией 1953 года и на слияние линий Международного Комитета и Интернационального Секретариата.

То, что Банда встал на такую позицию, является частью его попытки отрицать принципиальное содержание раскола 1953 года и настоящую глубину программных различий между троцкизмом и паблоизмом. Решение Кэннона и СРП похоронить раскол 1953 года и искать воссоединения возникло не из-за слияния политических линий МКЧИ и паблоистов. Напротив, растущее приспособление СРП к среде мелкобуржуазного радикализма в Соединенных Штатах привело Кэннона к поиску путей воссоединения, несмотря на то, что линия СРП относительно речи Хрущева и Венгерской революции принципиально отличалась от линии паблоистов.

Отношение СРП к паблоистам изменилось тогда, когда классовая логика и практические нужды ее приспособления к непролетарским силам в Соединенных Штатах, которые приняли злокачественную форму после принятия стратегии «перегруппировки», вступили в прямой конфликт с формально правильной оппозицией ревизионистам и не могли примириться с этим. Теперь мы рассмотрим этот процесс подробно, начиная с шокирующей речи, произнесенной Хрущевым в феврале 1956 года.

В течение почти трех десятилетий Сталина изображали «отцом народа», «Лениным нашей эры», источником мудрости и гарантом всех завоеваний народа. Титулы, которыми его награждали на страницах советской прессы, смутили бы восточного деспота.

Восхваление Сталина не ограничивалось пределами Советского Союза. Среди самых верных и громогласных жрецов культа Сталина были лидеры Компартии Америки, включая ее теперешнего Генерального секретаря Гэса Холла. За несколько лет до 1956 года Уильям З. Фостер, один из основателей и многолетний лидер Компартии США, выбрал для своей автобиографии неудачное название От Брайана до Сталина. Но затем, три года спустя после смерти «гениального Сталина», Никита Хрущев взошел на трибуну, чтобы поведать миру, что его бывший хозяин был кровожадным тираном-убийцей:

«Сталин действовал не через убеждение, объяснение и терпеливое сотрудничество с людьми, а навязывая свои идеи и требуя абсолютного подчинения своему мнению. Тот, кто противостоял его мнению или пытался доказать свою точку зрения и верность своей позиции, был обречен быть отстраненным от руководства и подвергнуться последующему моральному и физическому уничтожению...

Сталин породил идею «врага народа». Этот термин автоматически избавлял от необходимости доказывать идеологические ошибки человека или людей, вовлеченных в противоречие; этот термин делал возможным применение жесточайших репрессий, нарушающих все нормы революционной законности, против любого, кто хотя бы в чем-то был несогласен со Сталиным... Формула «враг народа» была специально введена с целью физического уничтожения таких людей.

Фактом является то, что многие люди, которые позднее были уничтожены как враги народа и партии, работали с Лениным при его жизни» (1).

Тридцать три года прошло с тех пор, когда Лев Троцкий начал борьбу против роста сталинистской бюрократии и узурпации ею политической власти советского рабочего класса. Двадцать лет прошло с тех пор, как Сталин начал кровавые чистки, которые вылились в физическое уничтожение двух поколений революционных марксистов, возглавлявших Октябрьскую революцию и строивших Советское государство. Шестнадцать лет прошло с тех пор, как убийца ГПУ пробил ледорубом череп Льва Троцкого, чье имя было предано анафеме Кремлем и союзными с ним сталинистскими организациями по всему миру.

Но внезапно, в феврале 1956 года, беспощадная борьба, которую Троцкий вел против Сталина и в целом против бюрократической социальной касты и бонапартистской системы, которую олицетворял покойный диктатор, получила подтверждение. Кто же рассказал правду о Сталине и сталинизме? Кто же проанализировал политическое и социальное происхождение чудовищной бюрократической тирании? Кто вскрыл внутренние противоречия, воплощенные в сталинизме, разоблачил несовместимость бюрократического управления с объективными потребностями экономического планирования на основе национализированной промышленности и показал неизбежность политической революции против бюрократии? Призрак Троцкого и троцкизма — не только как великого обвинителя из прошлого, но прежде всего как сознательного выразителя открытой ненависти советского пролетариата к бюрократии и его революционной программы борьбы — преследовал Двадцатый съезд.

Понадобилось шесть недель, чтобы новость о речи Хрущева пересекла границы Советского Союза. Лидеры местных сталинистских партий были сбиты с толку, когда прочитали текст этой речи в капиталистической прессе. Вначале они ждали официального опровержения из Кремля, технической уловки, которая позволила бы сталинистским наемникам продолжать лгать членам своих партий и рабочему классу. Когда опровержения не последовало, сталинистские организации пришли в смятение.

Для Четвертого Интернационала XX съезд был не просто подтверждением всей его прошлой борьбы. Это было монументальным доказательством верности его программы и перспективы, а также полным опровержением взглядов тех ревизионистов, которые не видели иного будущего для троцкизма, кроме превращения его в придаток якобы могущественных сталинистских организаций.

Откровения Хрущева подчеркнули важность раскола, который произошел в Четвертом Интернационале в 1953 году. Очевидной целью паблоизма было политическое разоружение Четвертого Интернационала в тот самый момент, когда кризис советской бюрократии быстро созревал и создавал условия для разгрома сталинизма в международном рабочем движении.

Своими импрессионистскими теориями о «поколениях» деформированных рабочих государств и самореформирующихся бюрократиях паблоизм послужил культивированию иллюзий о сталинистах и ослаблению борьбы с ними. Его предложения организационной ликвидации и политической капитуляции, замаскированные под единой формой «вхождения» («энтризма»), означали на деле отказ от борьбы против сталинистов в пору их наивысшего успеха.

Последствия раскола и глубина политической пропасти, разделяющей троцкизм и паблоизм, раскрылись в различной реакции Международного Комитета и Интернационального Секретариата на откровения Хрущева.

Когда Джеймс П. Кэннон выступил перед аудиторией в Лос-Анджелесе вечером 9 марта 1956 года с речью под названием «Конец культа Сталина», он имел полное право вспомнить тех бесчисленных революционеров, которые пали в борьбе против советской бюрократии. Двадцатью восемью годами ранее он сам начал борьбу за взгляды Троцкого и был за это исключен из Коммунистической партии. Теперь, месяц спустя после своего шестьдесят шестого дня рождения, он так объяснял значение речи Хрущева:

«Три года назад Сталин, этот кровожадный тиран, предатель революции и убийца революционеров, «самый зловещий преступник во всей истории человечества» умер, — к несчастью, в постели. Две недели назад лично избранные и назначенные им наследники, вассалы его чудовищной тирании и сообщники его преступлений, воспользовались XX-ым съездом Компартии Советского Союза, чтобы осудить культ Сталина и объявить, что его диктаторское правление в течение двадцати лет был неверным.

Заявление съезда справедливо. Это первая официальная правда, которая вышла из Москвы за более чем тридцатилетний период. Правда — медленный путешественник. Марк Твен сказал, что ложь может обежать полмира, пока правда надевает башмаки. Но правда живет дольше лжи и в конце концов догоняет ее. Правда снова в пути — даже в Москве...

Один из московских корреспондентов Associated Press рассказал о том, как он спросил делегата съезда, что теперь будет со всеми гипсовыми памятниками Сталину, воздвигнутыми в Москве и по всей России, и делегат ответил ему: «Памятники могут стоять». Но он ошибся на этот счет. Памятники еще будут стоять какое-то время, пока кто-нибудь не вспомнит о насущно необходимой программе дорог в Советском Союзе, не взглянет на эту штукатурку, простаивающую попусту, и не скажет, что ее надо пропустить через камнедробилку и превратить в материал для цемента. Вот где в конечном итоге окажутся памятники Сталину...

Какой бы ни была причина подобных действий советского съезда, осуждение Сталина его наследниками — большая новость и хорошая новость, самая большая и самая лучшая новость после смерти Сталина три года назад. Мы можем признать это без преувеличения значимости действий съезда и не обманывать себя и других относительно его цели.

Это не означает конец сталинизма в Советском Союзе и во всем мире. Это далеко не так. Бюрократы, собравшиеся на съезде, являются продуктом отвратительной системы и представителями ее привилегированных вассалов. Они надеются сохранить сталинизм, разоблачив Сталина и осудив ненавистный культ, связанный с его именем. Осуждение культа тем не менее может стать началом конца самой этой системы» (2).

Кэннон отверг мнение, будто речь Хрущева представляла собой сдвиг в направлении самореформы, поскольку это делало бы ненужной программу Троцкого по насильственному свержению советской бюрократии. Он указал на то, что Хрущев защищал политические основы сталинизма и отказался осудить «контрреволюцию, направленную против наследия Ленина, которое защищалось Троцким».

«Они предают поруганию культ Сталина, не указывая и не осуждая преступления, совершенные от имени этого культа; не осуждая целиком теорию и практику сталинизма в национальном и международном масштабе со времени смерти Ленина. Они еще ничего не сказали о долгом, чудовищном списке преступлений сталинизма в международном рабочем движении.

Этот список включает предательство Китайской революции в 1926 году; предательство немецких рабочих в 1933 году, сделавшее возможной победу Гитлера и все ужасные последствия этого события для немецкого рабочего класса и для всех народов Европы. Они ничего не сказали о предательстве Испанской революции в 1936 году и о гибели испанских революционеров от рук сталинистских убийц, посланных туда для этой цели. Они не упомянули пакт Гитлера-Сталина, который ускорил начало Второй мировой войны.

Они не упомянули политику социал-патриотизма, одобренную всеми сталинистскими партиями, связанными с Советским Союзом во время Второй мировой войны. В соответствии с этой политикой скандально известные сталинисты в нашей стране присоединились к лагерю империалистических хозяев и стали главными защитниками заявления о неприменении забастовок и самыми рьяными адвокатами штрейкбрехеров. Обслуживая интересы Сталина, они аплодировали осуждению нас в Миннеаполисе в 1941 году — первому осуждению по Акту Смита — и обратились к профсоюзам, чтобы те отказались помогать нашей юридической защите.

Съезд в Москве ничего не сказал о предательстве революции в Европе сразу после окончания войны. Французские и итальянские партизаны имели в своих руках власть, но они были разоружены политикой сталинизма. Рабочие-коммунисты были деморализованы сталинистской политикой сговора с буржуазией. Представители компартий в Италии и Франции вошли в состав буржуазных правительств и помогли стабилизировать режим и удушить революцию.

До сих пор не осуждено еще одно типичное проявление сталинизма здесь, в Соединенных Штатах. Это современная политика Коммунистической партии, советующей рабочим быть хорошими демократами и вступать в Демократическую партию наряду с банкирами, промышленниками и южанами, а также голосовать за Демократическую партию, чтобы служить дипломатическим интересам кремлевской банды.

Они осудили культ Сталина, но еще не осудили сталинизм и преступления сталинизма. Это похоже на признание вины профессиональным преступником в надежде избежать процесса по обвинению в убийстве.

Московские бюрократы положили начало — этого нельзя отрицать или игнорировать. Они кое-что признали, но они еще не во всем признались. Они сказали А, но проглотили Б. Однако в политическом алфавите Б следует за А, и мы можем быть уверены, что это будет сказано в свое время. Если наследники Сталина еще не могут сказать Б, потому что для этого им придется осудить самих себя, советские рабочие, жгучая ненависть которых к каждому воспоминанию о сталинистском режиме является движущей силой, стоящей за этими первыми частичными разоблачениями, скажут это за них — и против них.

Осуждение культа Сталина и Московский съезд — это эхо в высших бюрократических кругах поступи грядущей политической революции в Советском Союзе. Только полная политическая революция будет там достаточной. Нужно осудить и свергнуть не просто культ Сталина как личности, но сталинизм как политическую систему. Это можно сделать только путем революции советских рабочих.

Целью этой революции является безусловный отказ от сталинистской теории «социализма в одной стране», которая была мотивацией всех преступлений и предательств, и подтверждение программы пролетарского интернационализма Ленина-Троцкого; свержение сталинистского полицейского государства в Советском Союзе и восстановление демократии; ликвидация привилегированной касты; полный пересмотр закрытых судебных процессов и чисток вместе с оправданием их жертв. Таковы требования и программа политической революции в Советском Союзе.

Московский съезд не был революцией, и он не означает восстановления советской демократии, как могут предположить глупцы или предатели, но он был шагом на пути к этому. Он был неверным, колеблющимся отражением в советской верхушке могучего революционного толчка снизу; обещанием реформы полицейско-государственного режима, словесным жестом умиротворения в надежде обуздать шторм — вот что в действительности должны означать официальные заявления Московского съезда. Только это и ничто иное имеется в виду» (3).

Давление чуждых классовых сил в Соединенных Штатах уже легло тяжким бременем на Социалистическую Рабочую партию, лидеры которой на протяжении почти десятилетия длительной политической реакции, экономического процветания и все углубляющейся изоляции от массовых рабочих организаций, относились все более скептически к перспективам революционной борьбы в Соединенных Штатах. Но, несмотря на это, в тот мартовский вечер в пятницу старый боец закончил свою речь волнующим выводом:

«Перед нами открываются захватывающие перспективы. И это перспективы не туманного и далекого будущего, но эпохи, в которой мы живем и сражаемся сейчас. Нам нужно набраться смелости, потому что у нас великие союзники. Русские рабочие, ломающие тюрьму сталинизма и встающие снова на путь международного революционного действия; великий Китай и революционное движение всего колониального мира; могучий рабочий класс Соединенных Штатов и Европы — в этих трех силах заключен непобедимый «тройственный союз», который может изменить мир и управлять миром, сделав его открытым для свободы, мира и социализма.

Конец культа Сталина, являющийся частью революционного развития событий в мире, означает начало подтверждения правоты Троцкого. Его теория революционного развития находит подтверждение в мировых событиях в одной стране за другой — и теперь, еще раз, в России. Все, что он предвидел и объяснял нам, его ученикам, теперь оказывается верным, как это показывает жизнь. И мы, которые долгие годы боролись под его знаменем, сегодня снова приветствуем его славное имя. Мы более чем когда-либо уверены, что были правы. У нас больше причин, чем когда-либо, бескомпромиссно бороться за полную программу троцкизма. И у нас больше, чем когда-либо, причин верить в победу.

Наша победа будет означать больше, чем победу фракции или партии, потому что фракционная и партийная борьба есть и была выражением международной борьбы классов. Подтверждение и победа троцкизма совпадет и полностью выразит победу международного рабочего класса в борьбе против капиталистических эксплуататоров и сталинистских предателей, за социалистическое переустройство мира»4.

Тон, который взял Кэннон в своей речи, был воспроизведен в резолюции, принятой Национальным комитетом СРП в апреле 1956 года. Эта резолюция под названием «Новая стадия в российской революции» была направлена прямо против примиренчества паблоистов со сталинизмом:

«Некоторые группы то здесь то там, которые решили, что троцкизм пройден историей, и что волна будущего принадлежит сталинизму, теперь приходят в смущение каждой новой уступкой, привлекающей мировое внимание к факту, что троцкизм был единственной силой, сказавшей правду о сталинизме. Политика предательств для этих групп сводится к состязанию с худшими сталинистскими наемниками в деле оправдания бюрократии, они изображают ее отчаянные попытки реабилитировать себя перед лицом давления масс как «самореформирование» бюрократии. Дойчеризм, который не принимает во внимание советские массы, а считает, будто бюрократия является разумной автономной властью, оказывается идеологией, наилучшим образом подходящей для помощи демагогии хрущевых» (5).

Во второй речи, произнесенной Кэнноном 15 июня 1956 года и посвященной откровениям Хрущева, он продолжил атаку на перспективу паблоистов, настаивая на том, что уступки советской бюрократии были лишь отчаянной попыткой предотвратить неизбежное и неукротимое восстание советских масс:

«Несгибаемое давление советских рабочих было силой, стоящей за XX-ым съездом. В этом, товарищи, ключ к пониманию того, что происходит. Бюрократы, собравшиеся на этом съезде, были предупреждены о надвигающемся шторме и начали отвечать на поступающие сигналы. Восстание немецких рабочих в июне 1953 года и последовавшая за ним месяц спустя всеобщая забастовка концентрационного лагеря в Воркуте — потрясающие действия под топором террора полицейского государства, когда рабочие рисковали жизнью, чтобы бастовать, дать знать о грядущей революционной буре, подобно тому, как всеобщая стачка российских рабочих в 1905 году дала знать о первой революции против царя...

Мы всю свою веру вкладываем в это революционное движение советских рабочих и абсолютно не верим в добрые намерения бюрократических наследников Сталина. Я думаю, что лучший способ сбить с толку обсуждение новых событий и наихудшее преступление против правды в начинающемся обсуждении — это сказать, что советские бюрократы уже реформировались или находятся в процессе этого реформирования, что они «размягчились», и все, что им нужно — это чтобы их оставили в покое и дали возможность постепенно уничтожить все ненавистные черты сталинизма и восстановить демократический режим рабочих.

Если им поверить и оставить их в покое, все останется в основе своей по-прежнему. Эти бюрократы являются привилегированным высшим слоем. Они никогда не уступят своих привилегий добровольно. Их нужно свергнуть, как любую другую привилегированную группу в истории. Троцкий говорил по этому поводу двадцать лет назад в работе Преданная революция, что «ни один дьявол никогда добровольно не отрезал свои когти» (6).

Ответ паблоистов на осуждение Сталина носил совершенно другой характер. Их озабоченность конфликтами внутри бюрократии — что всегда служило трамплином для полетов их мыслительной фантазии — в 1956 году была более навязчивой, чем обычно. В то время как Кэннон настаивал, что кризис бюрократии являлся показателем революционного движения рабочего класса; что уступки выражали страх бюрократии, оставшейся верной сталинизму; что перед рабочим классом все еще стоит задача политически уничтожить и физически убрать представителей этой привилегированной касты; что это требовало создания революционного, то есть троцкистского, руководства — паблоисты плели замысловатую теоретическую паутину, в основе которой был предполагаемый революционный потенциал той или иной части сталинистской бюрократии.

В Переходной Программе Троцкий указывал, что революционное движение рабочего класса будет вызывать поляризацию бюрократии. Эта политическая поляризация коснется всех — от неофашистских элементов («фракция Бутенко») до тех, кто представляет революционные течения («фракция Райсса»).

Однако это наблюдение было полностью подчинено главной мысли Троцкого — о непримиримой оппозиции пролетариата бюрократии, а также его настойчивому утверждению о контрреволюционной роли бюрократии.

Троцкий не только отметил, что «революционные элементы бюрократии» составляют «небольшое меньшинство», которое способно только «пассивно» отражать интересы пролетариата. Он также предупреждал, что «фашистские, вообще контрреволюционные элементы, непрерывно растущие, выражают все более последовательно интересы мирового империализма» (7).

В любом случае, перспективы возникновения или невозникновения из изолированных элементов в бюрократии таких, которые сочувствовали бы пролетариату, не служили важным фактором в определении стратегии и программы Четвертого Интернационала.

Паблоисты, с другой стороны, основывали свою стратегию не на революционном пролетариате, а на политическом отражении его борьбы в верхах советской бюрократии. Историческая роль рабочего класса, по мнению Манделя и Пабло, ограничивалась давлением на бюрократию, которую они считали главной исторической силой в деле осуществления социализма. Передовая статья в марте 1956 года в паблоистском журнале Quatrieme Internationale так обобщала взгляды ревизионистов:

« Бюрократия испытывает давление в различных формах со стороны советского общества, освобождающегося от сталинистского ярма. Это начало разграничения в ее верхах под влиянием этого растущего давления. Развитие данного процесса в будущем будет определяться взаимодействием этого давления, прямого действия масс и борьбы течений в бюрократии.

Эта эволюция является лишь началом. Было бы непростительной ошибкой вообразить, что такая эволюция будет идти, как и ранее, по прямой линии, быстро заканчиваясь восстановлением настоящей пролетарской демократии в СССР и «возвращением к Ленину» во внутренней, а также во внешней политике. Чтобы добиться такого результата, будет необходимо достичь стадии, где политизация масс, переходящая в прямое действие, сочетается с разграничением, фактическим разрывом между развивающимся революционным крылом и все более и более изолированным термидорианским крылом бюрократии. Этот процесс политической революции достигнет своей высшей точки в свержении бюрократического режима и восстановлении советской демократии » (8, курсив автора передовой статьи).

Это была не троцкистская теория политической революции, а теория бюрократической самореформы, которой будет способствовать дополнительное давление пролетариата. Пабло и Мандель преподнесли «прямое действие масс» — удобно гибкую фразу, которая может почти ничего не означать — наряду с «борьбой течений внутри бюрократии». «Прямое действие масс» создает или, скорее, «сочетается» с внутренним конфликтом между «развивающимся революционным крылом» бюрократии и «все более и более изолированным термидорианским крылом», выливаясь в результате в возрождение советской демократии.

Целью этих вымученных формулировок, которые совершенно не имеют отношения к простому и ясному объяснению Троцким механизма политической революции, было сосредоточение внимания троцкистского движения не на задачах мобилизации рабочего класса для свержения бюрократии, а на поиске либеральных союзников в рядах привилегированной касты.

Капитулянтская природа этого заявления ясно раскрылась в следующем абзаце: «Четвертый Интернационал, приветствуя результаты Двадцатого съезда без примеси какого-либо сектантства, не питает, однако, никаких иллюзий. Ему известно, что борьба за подлинное возрождение пролетарской демократии будет длительной борьбой. Но Четвертый Интернационал показал, что у него есть требуемая выдержка и настойчивость» (9).

На деле это заявление было не чем иным, как упражнением в благих намерениях, попыткой предположить, что возрождение советской демократии будет делом достижения должного равновесия между действиями расширяющегося реформистского течения внутри бюрократии и давлением советского рабочего класса.

Непревзойденная способность Эрнеста Манделя оставлять в тени коренные социальные противоречия и разрабатывать из своих журналистских впечатлений сложнейшие политические схемы возрождения советской бюрократии нашла свое ярчайшее выражение в докладе, который он представил семнадцатому пленуму паблоистского Интернационального Исполнительного комитета в мае 1956 года.

Подобно старателю, промывающему золотую руду, Мандель «промывал» советскую бюрократию в поисках тех либеральных течений, которым могла быть приписана решающая роль в возрождении Советского Союза. Просеяв множество течений, «левых» и «правых» внутри бюрократии, от течения «Микояна-Маленкова» до течения «Кагановича-Молотова», Мандель заявлял:

«Очевидно, что бюрократию нельзя рассматривать в качестве «реакционной массы», которую рабочий класс немедленно должен будет атаковать. Такая механистическая и антимарксистская позиция противоречит всему, чему учил Троцкий. Чем сильнее давление масс (и параллельно этому давление наиболее привилегированных слоев), тем более бюрократия, включая ее лидеров, будет раскалываться на конфликтующие течения. В ходе этого процесса появится «течение Райсса», которое искренне свяжет себя с ленинской традицией. Течение Микояна, конечно, не может быть определено как подобное течение; в лучшем случае оно обеспечивает культурную среду для того, чтобы подобная тенденция могла развиться. Невозможно предсказать точно поведение каждого кремлевского лидера в ходе этого процесса; но исключено, что возврат к демократии совершится постепенно, спокойно, без активного действия масс против бюрократии, без расколов в Компартии и самой бюрократии.

События полностью подтвердили правильность взгляда, который мы защищаем с 1953 года по вопросу о решающей роли давления масс во внутренней эволюции СССР. Некоторые из наших так называемых ортодоксальных критиков попытались объяснить эти события как результат внутренних разногласий в бюрократии. Сегодня ясно, насколько несостоятельна такая позиция и как она фактически одобряет стремление капитулировать перед сталинизмом» (10).

Будучи далекими от того, чтобы отойти от своих ревизионистских взглядов, паблоисты особенно поддерживали позиции, которые привели к расколу в 1953 году, открыто заявляя, что их линия относительно откровений Хрущева была продолжением их старой перспективы. И в этом они были правы. Различия между ортодоксальным троцкизмом и паблоизмом углубились к 1956 году. Вдобавок сопротивление польского рабочего класса осенью того же года, вслед за которым немедленно произошел взрыв Венгерской революции, показали, что паблоистская линия была предательством рабочего класса.

Примечания:

1. Moscow Trials Anthology (London: New Park Publications, 1967), pp. 17-18.
2. James P. Cannon, Speeches for Socialism (New York: Pathfinder Press, 1971), pp. 143-46.
3. Ibid., pp. 149-51.
4. Ibid., pp. 156-57.
5. National Educational Department Socialist Workers Party, Education for Socialists: The Struggle to Reunify the Fourth International (1954-63), vol. 2, February 1978, p. 31.
6. James P. Cannon, Speeches for Socialism, pp. 171-73.
7. Бюллетень оппозиции, № 66-67, май-июнь 1938, с. 15.
8. SWP, The Struggle to Reunify, vol. 2, p. 54.
9. Ibid., p. 56.
10. Ibid., p. 59.

Смотри также:
Дэвид Норт. Наследие которое мы защищаем. Введение в историю Четвертого Интернационала

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site